про анти-пушкинскую, 10

-Если изложить нормальным русским языком то, о чём распинается какая-нибудь «Критическая масса», то станет просто стыдно за убогость и несостоятельность, за дикие натяжки и бесстыдное «форматирование» под себя. Потому что нет, например, никакой «гендерной» литературы, то есть половой (!), но есть половая озабоченность и распущенность. Нет и «женской» литературы, но есть женская консультация.  Равно как нет ни менструальной, ни геморроидальной литературы (то есть она теперь есть, но её нет, всё равно), но есть хорошая и плохая, живая и мёртвая, подобно деревьям, зверям и людям. Культура не делится по половым признакам. То, что несёт в себе божественную искру, переживёт века, а то, что мертво, рассыпется в прах, и критики ровно  ничего об этом не знают. Это пишется не для них. Они лишь приживалки, паразиты культуры, творчески изначально несостоятельные, бесплодные, ущербные графоманы, судьба и назначение которых — месть творцам

Хорошо излагает Александр, свободно.

Почему-то,  не выходит из весеннего сознания упоминание ААА  “Моей радословной” как
ошибки, как удара, щелчка, которого ни друзья, ни враги не простили.

Смеясь жестоко над собратом,
Писаки русские толпой
Меня зовут аристократом.
Смотри, пожалуй, вздор какой!
Не офицер я, не асессор,
Я по кресту не дворянин,
Не академик, не профессор;
Я просто русский мещанин.
Понятна мне времен превратность,
Не прекословлю, право, ей:
У нас нова рожденьем знатность,
И чем новее, тем знатней.
Родов дряхлеющих обломок
(И по несчастью, не один),
Бояр старинных я потомок;
Я, братцы, мелкий мещанин.
Мой предок Рача мышцей бранной
Святому Невскому служил;
Его потомство гнев венчанный,
Иван IV пощадил.
Водились Пушкины с царями;
Из них был славен не один,
Когда тягался с поляками
Нижегородский мещанин.
Смирив крамолу и коварство
И ярость бранных непогод,
Когда Романовых на царство
Звал в грамоте своей народ,
Мы к оной руку приложили,
Нас жаловал страдальца сын.
Бывало, нами дорожили;
Бывало… но — я мещанин.
Упрямства дух нам всем подгадил:
В родню свою неукротим,
С Петром мой пращур не поладил
И был за то повешен им.
Его пример будь нам наукой:
Не любит споров властелин.
Счастлив князь Яков Долгорукой,
Умен покорный мещанин.
Мой дед, когда мятеж поднялся
Средь петергофского двора,
Как Миних, верен оставался
Паденью третьего Петра.
Попали в честь тогда Орловы,
А дед мой в крепость, в карантин,
И присмирел наш род суровый,
И я родился мещанин.
Под гербовой моей печатью
Я кипу грамот схоронил
И не якшаюсь с новой знатью,
И крови спесь угомонил.
Я грамотей и стихотворец,
Я Пушкин просто, не Мусин,
Я не богач, не царедворец,
Я сам большой: я мещанин.

Post scriptum

Решил Фиглярин, сидя дома,
Что черный дед мой Ганнибал
Был куплен за бутылку рома
И в руки шкиперу попал.
Сей шкипер был тот шкипер славный,
Кем наша двигнулась земля,
Кто придал мощно бег державный
Рулю родного корабля.
Сей шкипер деду был доступен,
И сходно купленный арап
Возрос усерден, неподкупен,
Царю наперсник, а не раб.
Решил Фиглярин вдохновенный:
Я во дворянстве мещанин.
Что ж он в семье своей почтенной?
Он?.. он в Мещанской дворянин.